alexey43 (alexey43) wrote,
alexey43
alexey43

Старичьё на лавочке.

Оригинал взят у vlad_dolohov в Плевок на пьедестал
Бродский был стариком уже в 60-е. Уже тогда был лыс, уклончив, мудр и умел себя поставить. Создать ощущение недоступности. Небольшой, тщательно продуманный набор привычек создавал ему пьедестал, делал его живым памятником. Он, может быть, в ссылке продумал себя и уже до тридцати решил стать противным, желчным старикашкой, мятым, всклокоченным и шизоидным, как Эйнштейн, демонстративно одиноким. И стал.

Я считал себя талантливее Бродского.
Когда в 1964 году его судили за тунеядство, он был крайне посредственным, обыкновенным ленинградским поэтом. Однако на процесс его был направлен мощнейший луч внимания с Запада... Мощный прожектор выхватил из российской тьмы рыжего еврейского юношу — русского поэта.
Если ранее, до процесса, он, может быть, и не продолжил бы писать стихи, занялся бы чем-нибудь иным (фотографией, например, отец его был фотограф), то после процесса он был заклеймен "поэтом". Надо было им стать...
В Нью-Йорке он познакомился, на свое счастье, с Татьяной Яковлевой-Либерман и ее мужем. Алекс Либерман был художественным директором всех публикаций Conde-Nast Publication, среди них "Вог", "Харперс-базар", "Таун энд кантри" и множество других. Помимо этого у Алекса и Татьяны собирался весь художественный и литературный Нью-Йорк, все, кто делает в Соединенных Штатах культуру... И это именно Либерманам (а дальше его передавали по цепочке из рук в руки) обязан Иосиф всеми своими премиями, включая Нобелевскую. Это нью-йоркское high society от культуры сделало Бродского Бродским. Его издателем стал сосед Либерманов Роберт Страус...
Бродский страшно боялся людей, боялся вступать с ними в отношения. Отсюда и вынужденная верность старым ленинградским друзьям из кружка: их он не боялся. У него был меланхолический темперамент, его вселенной я бы не позавидовал и жить бы в ней не хотел: она мрачная. У святого Иосифа была хорошая деловая хватка — попав куда надо, он эксплуатировал жилу до конца. Ему сопутствовала удача. Уж казалось бы, что можно высосать из такой архаичной роли. А он высосал и, высосав, защищал свое жестко и жестоко. Внешне он был некрасив и старообразен. Он единственный из живших в мое время литераторов, кого я некогда выбрал в соперники. Единственный, с кем хотел бы поговорить долго и откровенно "за жизнь", о душе, про всякие там космосы и планеты. Но он всегда уклонялся, боялся. Когда он умер, мне стало скучнее. Мне хотелось бы, чтобы он жил и видел мои последующие победы, пусть они и не лежат в области литературы. Существуют сведения, что Владимир Набоков стал писать прозу потому, что существовал его великолепный современник — поэт Ходасевич. Думаю, что и на меня оказало влияние то обстоятельство, что в мою эпоху работал поэт Бродский. Я ушел в прозу, где у меня не было конкурентов. Впрочем, это лишь догадка. Такого решения — нет, я не принимал.
Когда он умер, я по-своему помянул его добрым словом. Я вспомнил, что где-то в 1978 году он прислал мне здоровую, высокую, жопастую девку Лизу Т., дочь известного писателя, цинично уведомив меня по телефону, что придет она как студентка, но "ты можешь ее вые..ть, ей это нравится. У меня для такой кобылы уже здоровье не то". Что я и сделал в первый же вечер и потом еще периодически с удовольствием впивался в нее.
"Спасибо тебе за это, святой Джозеф",— сказал я.
© Эдуард Лимонов


Tags: друзья, культура
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments